Как Россия крадёт археологическое наследие оккупированных территорий
На фото слева — часть клада истрийских дирхамов, похищенного из Херсонского краеведческого музея (фото: НАПК), в центре — Александр Бутягин (фото: timepad.ru), справа — Херсонес Таврический (фото: Wikipedia / Dmitry A. Mottl)
Как Россия проводит раскопки на оккупированных территориях
После захвата Крыма в 2014 году Россия начала распространять на полуостров собственные правила в сфере охраны культурного наследия. Российское Министерство культуры стало выдавать разрешения на археологические работы, а к экспедициям присоединились крупные музеи и научные институты РФ. Украина таких разрешений не выдавала, а сами работы с украинскими властями не согласовывались. По данным Главного управления разведки Украины (ГУР), российские учреждения получали разрешения на раскопки в оккупированном Крыму по меньшей мере с 2014 по 2023 год. За это время российские археологи работали на ряде известных памятников полуострова, а найденные предметы попадали в учреждения, подконтрольные России.
Одним из таких мест стал Мирмекий — античное городище на территории современной Керчи, археологический памятник национального значения. Экспедицию здесь много лет возглавляет российский археолог Александр Бутягин, заведующий сектором античной археологии Северного Причерноморья Государственного Эрмитажа. До оккупации Крыма он работал в Мирмекии на законных основаниях и сотрудничал с украинскими археологами. После 2014 года украинское Министерство культуры разрешений на раскопки там ему уже не выдавало, однако экспедиция Эрмитажа продолжила работу. По данным ГУР, Бутягин руководил раскопками на памятнике по меньшей мере в 2014–2018 и 2021–2023 годах. Самой известной находкой экспедиции стал клад, обнаруженный в августе 2022 года. В глиняном кувшине археологи нашли 30 золотых монет — 26 с именем Александра Македонского и ещё четыре, отчеканенные в правление его брата Филиппа III Арридея. По данным “Суспільного”, клад вывезли в Россию, а его стоимость украинское следствие оценивало более чем в 8,5 миллиона гривен. ГУР включило монеты в перечень культурных ценностей, которые считает присвоенными Россией на оккупированной территории. Украинские правоохранительные органы открыли в отношении Бутягина уголовное производство. Сначала его заочно уведомили о подозрении в проведении незаконных поисковых работ на объекте археологического наследия, а в 2026 году правовую квалификацию по делу изменили — его также подозревают в нарушении законов и обычаев войны.
Ещё два крупных объекта — Нимфей и Пантикапей в Керчи. По данным ГУР, после оккупации Крыма оттуда переместили не менее 164 археологических предметов — керамику, фрагменты посуды, изделия из металла и кости и другие находки. В Нимфее после 2014 года работали сотрудники Государственного Эрмитажа, а позднее и представители Российской академии наук. В Пантикапее раскопки продолжил Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. Экспедицией руководил Владимир Толстиков, который регулярно получал разрешения российского Минкульта на работы в оккупированном Крыму. Часть найденных там предметов также вошла в перечень культурных ценностей, которые ГУР считает незаконно перемещёнными с территории Украины.
Самые масштабные изменения российские власти осуществили в Херсонесе Таврическом в Севастополе — античном городе, который вместе со своей хорой входит в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. После оккупации Крыма на территории памятника начались новые археологические и строительные работы, а позднее рядом появился большой комплекс, который в России назвали “Новым Херсонесом”. Там возвели музейные корпуса и монастырские здания, разбили парк, построили другие объекты инфраструктуры. Согласно материалам, которые Украина представила ЮНЕСКО в 2026 году, застройка охватила около 24 гектаров, а площадь новых сооружений составляет примерно 40 тысяч квадратных метров. Часть работ проводили на участках древнего города и некрополя. Украинская сторона сообщала, что при строительстве использовали тяжёлую технику, которая могла повредить археологический слой. На отдельных участках перед застройкой российские археологи проводили раскопки, после чего на месте раскопок возводили новые объекты. Украина этих работ не согласовывала, а ЮНЕСКО не получала заблаговременного уведомления о масштабных изменениях на территории памятника.
После 24 февраля 2022 года российские разрешения стали выдавать и на археологические работы в других захваченных регионах Украины. По подсчётам Регионального центра прав человека, только с января по май 2026 года российские учреждения выдали не менее 56 разрешений на раскопки в Крыму и ещё 11 — в захваченных частях Донецкой, Луганской, Запорожской и Херсонской областей.
Среди археологов, работающих на оккупированных территориях, ГУР называет Эдуарда Кравченко. Он руководил экспедициями в Донецкой области ещё до полномасштабного вторжения — в Приазовье и на Донецком кряже. В сентябре 2024 года Кравченко получил от российского Минкультуры разрешение на работы сразу в двух областях — на оккупированных территориях Донецкой и Запорожской областей. В 2025–2026 годах он получал новые разрешения на работы в Крыму.
Ещё один археолог — Александр Колесник. В 2024–2025 годах он получил три российских разрешения на работы в оккупированной части Донецкой области. Колесник также возглавляет проект “Археология новых территорий: от Донецка к Красноярску”. По данным ГУР, его финансирует российский Фонд президентских грантов, а одна из задач проекта — продвигать представление о Донбассе как о части “исторической России”.
По данным ГУР, профессор так называемого “Донецкого государственного университета” Лариса Шепко координирует участие студентов в археологической практике на оккупированных территориях. Она также сотрудничает с российскими музеями и научными учреждениями. Часть практик и стажировок проходит при участии музея-заповедника “Херсонес Таврический” в Севастополе, который после оккупации Крыма Россия подчинила своим учреждениям. Для студентов из оккупированной части Донецкой области такие поездки становятся частью университетского образования. Они проходят практику в учреждениях РФ, работают на памятниках, где археологические исследования ведутся без согласования с Украиной, и постепенно входят в российскую профессиональную среду. Через университетские программы к этой работе привлекают уже новое поколение археологов, которому российские разрешения на раскопки и подчинение украинских памятников российским музеям преподносят как обычную часть профессиональной деятельности.
После раскопок найденные предметы переходят под контроль учреждений, работающих по российским правилам. По данным портала War&Sanctions, подконтрольные России “Донецкий республиканский краеведческий музей” и “Луганский краеведческий музей” участвовали в организации археологических работ на оккупированных территориях. Находки после таких экспедиций ставили на учёт уже в российской музейной системе и включали в соответствующие реестры. Так меняется и документальная история самого предмета. Вещь, найденная на территории Украины, получает инвентарный номер российского учреждения. Её описывают по правилам этого учреждения и впоследствии могут представлять на выставках, в каталогах и научных публикациях как часть российского музейного фонда. Для Украины проблема здесь не сводится к физическому перемещению артефакта. Вместе с самим предметом Россия оформляет за собой право вести его учёт, хранить и представлять публике.
После оккупации части Запорожской области под российский контроль попала и “Каменная Могила” близ Мелитополя — уникальный археологический памятник с тысячами петроглифов, который много лет исследовали украинские учёные. Вместе с самим памятником Россия получила контроль и над фондами заповедника. Позднее часть предметов из этих фондов ГУР внесло в перечень культурных ценностей, которые украинская сторона считает присвоенными на оккупированных территориях. В этом перечне “Каменная Могила” соседствует с другими объектами из оккупированных регионов. В нём есть археологические находки из крымских некрополей и курганов, а также предметы из Новокаховской городской картинной галереи.
Ценность археологической находки определяется не только ею самой. Для исследователей важно, где именно она лежала, на какой глубине, что находилось рядом и к какому слою она относилась. По этим деталям можно определить возраст памятника и назначение сооружений, понять, как жили люди в этом месте. После раскопок вернуть участок в прежнее состояние уже невозможно. Если работы ведут в спешке, без надлежащей фиксации или с нарушением методики, часть информации исчезает вместе с самим археологическим слоем. На оккупированных территориях найденные предметы попадают в систему российских учреждений. Разрешение на работы выдаёт российское ведомство, экспедицию проводит российский музей, университет или научный институт, а находки затем описывают и ставят на учёт уже по российским правилам. В дальнейшем они могут появляться в музейных каталогах, на выставках или в научных публикациях в России. Вместе с этим меняется и то, как эти находки представляют. В российских проектах о “новых территориях”, “Новороссии” или “исторической России” археологические материалы из оккупированных регионов используют, чтобы рассказывать о прошлом этих земель уже с российской точки зрения. В таком случае имеет значение не только место хранения предмета. Важно и то, кто его описывает, с какой историей связывает и в каком контексте показывает публике.
Имеет ли Россия право проводить раскопки и кто может за них отвечать
Согласно Гаагской конвенции 1954 года, оккупационные власти должны содействовать сохранению культурных ценностей на захваченной территории и, насколько это возможно, сотрудничать с компетентными органами оккупированного государства. Международное право также запрещает кражу, грабёж, незаконное присвоение и вывоз культурных ценностей. Российское “открытое письмо” или иное разрешение Минкульта РФ не меняет правового статуса самой территории и не даёт российским учреждениям полномочий распоряжаться украинским археологическим наследием. В то же время международное право не требует оставлять повреждённый памятник на произвол судьбы. Если археологический объект пострадал в результате боевых действий, разрушается или есть угроза утраты находок, могут потребоваться срочные работы для их фиксации и сохранения.
Второй протокол 1999 года к Гаагской конвенции предусматривает, что археологические раскопки на оккупированной территории допускаются лишь тогда, когда они необходимы для сохранения, документирования или защиты культурных ценностей. Есть, однако, юридический нюанс. Украина участвует в этом протоколе, а Россия его не ратифицировала. Поэтому оценка действий России не сводится к одной этой норме. Она опирается также на общие правила оккупации, обязанность сохранять культурное наследие и запрет на его присвоение, повреждение и незаконное перемещение.
Сам по себе факт участия в экспедиции ещё не влечёт личной ответственности археолога. В каждом случае нужно установить, что именно делал конкретный человек. Руководитель экспедиции может получать разрешения, выбирать участки для раскопок, организовывать извлечение находок и решать, куда они попадут после завершения работ. Роль студента, лаборанта или другого участника может быть значительно меньше. Для следствия имеет значение и то, понимал ли археолог, что работает на оккупированной территории. В делах, касающихся Крыма, об этом можно судить по тому, работал ли он прежде по украинским разрешениям, получал ли после 2014 года уже российские документы, участвовал ли в экспедициях на протяжении нескольких лет, а также по его публикациям и интервью. Затем оценивают последствия — какие участки памятника были вскрыты, что оттуда извлекли, был ли повреждён объект и где оказались найденные предметы. Именно так сейчас развивается дело Александра Бутягина, руководившего экспедицией Эрмитажа в Мирмекии. Сначала украинские правоохранительные органы уведомили его о подозрении в проведении незаконных работ на объекте археологического наследия, а в 2026 году изменили квалификацию на нарушение законов и обычаев войны. Следствие изучает не только сам факт его работы в оккупированном Крыму, но и масштаб раскопок, изменения на территории памятника и дальнейшую судьбу находок. Сам Бутягин вины не признаёт, а его российские коллеги настаивают, что экспедиция занималась исследованием и сохранением памятника.
Зачем Россия это делает
После раскопок археологические находки попадают в музейные и научные фонды, где их описывают, датируют и включают в более широкий исторический контекст. На оккупированных территориях эту работу всё чаще выполняют российские музеи, университеты и исследовательские учреждения. Через выставки, каталоги и образовательные проекты они формируют собственное представление о прошлом Крыма, Донецкой, Луганской и Запорожской областей.
В 2024 году рядом с Херсонесом Таврическим в Севастополе открыли комплекс “Новый Херсонес”. Одним из его центральных учреждений стал Музей Крыма и Новороссии. Он занимает около 12 тысяч квадратных метров. Мультимедийные экспозиции и исторические реконструкции музея рассказывают об истории от древности до наших дней. Сам комплекс создавали по поручению Владимира Путина. Российские источники представляют Херсонес прежде всего через историю крещения князя Владимира и возникновения русского христианства, хотя история памятника охватывает гораздо более длительный период, включающий античность и византийскую эпоху.
В сентябре 2023 года мультимедийные парки “Россия — Моя история” открылись в оккупированных Луганске и Мелитополе. Первую экспозицию в Луганске посвятили истории Донбасса со времён Древней Руси до наших дней. На сайте самого проекта открытие объясняли тем, что историю так называемой “Новороссии” и России нужно показывать как единое целое. Экспозиция занимает около пяти тысяч квадратных метров, там проводят экскурсии, выставки и образовательные мероприятия. Таким образом, с этой версией прошлого знакомятся не только взрослые посетители музея, но также школьники и студенты.
Подобный парк в 2026 году открыли и в оккупированном Донецке. В его экспозиции рассказ об истории “регионов Новороссии” начинают с казачества и основания городов Приазовья, а затем показывают Донбасс как промышленный центр России. Так события разных эпох выстраивают в одну последовательность, которая ведёт к нынешнему российскому присутствию в регионе.
К этой работе привлекают и археологов. Проект Александра Колесника называется “Археология новых российских территорий: от Донецка к Красноярску”. В 2025 году он получил 484 тысячи рублей от Фонда президентских грантов в категории “сохранение исторической памяти”. ГУР утверждает, что проект продвигает тезис о землях Донбасса как о неотъемлемой части “исторической России”. Сам Колесник в 2024–2025 годах получил три разрешения российского Минкульта на археологические работы в оккупированной части Донецкой области.
Связь между полевыми исследованиями и такой исторической политикой анализирует и археолог Герт Ян Плетс из Утрехтского университета. В исследовании 2026 года он прослеживает развитие российских археологических и музейных проектов в Крыму, Донецкой, Луганской и Запорожской областях. По его мнению, после оккупации Крыма Россия стала выдвигать на первый план те сюжеты, которые помогают показывать историческую преемственность между полуостровом и Россией. Для Херсонеса таким сюжетом стало крещение князя Владимира, для востока и юга Украины — “Новороссия” и российская имперская история региона. Плетс обращает внимание и на то, что после 2022 года на оккупированных территориях появились отделения Русского географического общества, выставки, исторические конференции и музейные проекты, в рамках которых прошлое Донбасса рассматривают именно через понятие “Новороссия”. Исследователей и волонтёров с оккупированных территорий возят на российские конференции, а местные учреждения постепенно включают в общероссийские музейные и научные сети. Это хорошо видно на примере самой “Каменной Могилы”. После оккупации памятник близ Мелитополя передали в управление структурам, связанным с Херсонесом. Теперь российские учреждения занимаются его сохранением и изучением, разрабатывают планы развития туризма. При этом в Мелитополе уже работает парк “Россия — Моя история”, где историю захваченного региона показывают в рамках общей российской хронологии.
Находки с оккупированных территорий попадают в российские музеи и научные учреждения, где их описывают, ставят на учёт, используют в выставках и публикациях. В таком виде артефакты из Крыма, Донбасса или Приазовья уже представляют как часть российской истории. Так Россия забирает не только сами предметы. Вместе с ними она пытается забрать и право объяснять, кому принадлежит прошлое этих территорий.
