Дело Филиппа Симана
6 августа 2024 года Городской суд Праги вынес приговор по делу Филиппа Симана, который стал приговором иностранного суда по обвинению лица в совершении военного преступления, совершенного в связи с российско-украинским вооруженным конфликтом (войной). Впоследствии обоснованность осуждения обвиняемого за совершение военного преступления была подтверждена Высшим судом Праги и Верховным судом Чехии.
Приговор в отношении Ф. Симана является весьма нетривиальным, если взглянуть как на фактическую, так и на юридическую сторону этого дела. Нетривиальность приговора с фактической стороны заключается в том, что, в отличие от фигурантов абсолютного большинства уголовных производств, открытых в иностранных государствах в отношении военных преступлений, совершенных в связи с российско-украинским вооруженным конфликтом, Ф. Симан принимал участие в вооруженном конфликте на стороне Украины. В марте-апреле 2022 года он проходил службу в составе добровольческого батальона “Карпатская Сечь” на территории Ирпеня и Бучи. В этот же период обвиняемый завладел рядом чужих вещей, начиная от дыхательной маски пилота самолета Ан-225 “Мрия”, продолжая солнцезащитными очками бренда “Гуччи”, принадлежавшими погибшему российскому военнослужащему, и заканчивая ценными вещами и деньгами, принадлежавшими украинским гражданским лицам.
Городской суд Праги приговорил Ф. Симана к семи годам лишения свободы по § 414(1)(а) Уголовного кодекса Чехии (УК Чехии). § 414 УК Чехии носит название “Мародерство в зоне военных действий”, а пункт а) его части первой предусматривает ответственность за ограбление погибших или иное присвоение чужой вещи, совершенное в зоне военных действий, на поле боя, в местах, пострадавших от военных действий, вооруженного конфликта, либо на оккупированной территории.
В более широком контексте § 414 является частью “каталога” военных преступлений по уголовному законодательству Чехии, который, помимо указанного параграфа, включает также §§ 411 (Применение запрещенных средств ведения боя и недозволенное ведение боя), 412 (Военная жестокость), 413 (Преследование населения), 415 (Злоупотребление международно признанными и государственными эмблемами), 416 (Злоупотребление флагом перемирия), 417 (Причинение вреда парламентеру). Хотя криминализация военных преступлений на национальном уровне посредством “каталога” представляется лучшим методом, чем бланкетная отсылка к источникам международного права, нельзя не отметить определенные специфические черты чешского варианта “каталога” военных преступлений, которые делают его неоптимальным законодательным решением в сфере гармонизации национального уголовного права с международным уголовным правом.
Как и другие национальные “каталоги” военных преступлений (например, “каталог”, предусмотренный германским Кодексом преступлений против международного права), чешский “каталог” заметно отличается от “каталога” военных преступлений, предусмотренного статьей 8(2) Римского статута Международного уголовного суда (РС), структурно. Впрочем, куда важнее то, что §§ 411–417 УК Чехии существенно отклоняются от статьи 8(2) РС содержательно и терминологически.
Часть содержательных отклонений УК Чехии от статьи 8(2) РС вполне понятна, поскольку последнее договорное положение не является герметичным “резервуаром” всех известных международному уголовному праву военных преступлений. Поэтому вполне оправданно, что § 417 УК Чехии предусматривает ответственность за причинение вреда парламентеру, которое в статье 8(2) РС не упоминается, но безусловно является военным преступлением согласно обычным нормам международного права. Однако, с другой стороны, сложно найти объяснение тому, что чешский “каталог” военных преступлений игнорирует ряд военных преступлений, упоминаемых в статье 8(2) РС, например взятие заложников (статья 8(2)(а)(viii) и (с)(iii) РС). Еще большим отклонением УК Чехии от статьи 8(2) РС является признание военным преступлением воспрепятствования или создания препятствий организациям гражданской обороны противника, нейтрального либо иного государства при выполнении ими гуманитарных задач (§ 412(2)(b)), поскольку такое деяние не относится к военным преступлениям ни согласно статье 8(2) РС, ни согласно какому-либо иному источнику международного уголовного права.
Возвращаясь к § 414(1)(а) УК Чехии, за нарушение требований которого был осужден Ф. Симан, следует отметить, что он является яркой иллюстрацией терминологических отступлений чешского “каталога” военных преступлений от статьи 8(2) РС. Первое терминологическое различие заключается в том, что язык § 414(1)(а) УК Чехии значительно абстрактнее языка статьи 8(2) РС, вследствие чего указанный параграф охватывает и целый ряд военных преступлений против собственности, упомянутых в статье 8(2)(а)(iv), (b)(xiii), (b)(xvi), (e)(v) и (e)(xiii) РС, и военные преступления против собственности, которые в статье 8(2) РС не упоминаются, например завладение имуществом больных, раненых и погибших. Во-вторых, согласно международному праву военные преступления характеризуются так называемым контекстуальным элементом, который заключается в том, что “деяние происходило в контексте вооруженного конфликта и было связано с ним”. В § 414(1) УК Чехии такой признак не упоминается, однако вместо этого указывается, что ответственность за ограбление погибших либо иное присвоение чужой вещи наступает, если указанные действия были совершены в зоне военных действий, на поле боя, в местах, пострадавших от военных действий, вооруженного конфликта, либо на оккупированной территории. Если поставить перед собой цель толковать § 414(1) УК Чехии в соответствии с нормами международного уголовного права, приведенные выше терминологические различия вполне могут быть сглажены. Однако при отсутствии такого методологического подхода они могут завести правоприменителя в “ловушку” весьма сомнительных с точки зрения международного права решений, что, как представляется, и произошло в деле Ф. Симана.
Осуждая обвиняемого, Городской суд Праги, среди прочего, указал на положения источников международного права, которые нарушил Ф. Симан. Такими положениями, по мнению суда, являлись статья 47 Гаагского положения о законах и обычаях сухопутной войны, утвержденного IV Конвенцией о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года (ГП), и статья 33 Женевской конвенции о защите гражданского населения во время войны 1949 года (ЖК IV). Первое из этих положений предусматривает, что мародерство официально запрещается, а второе — что ограбления запрещаются. На первый взгляд оба они вполне релевантны с учетом фактических обстоятельств дела Ф. Симана, однако на самом деле это не так. Статья 47 ГП адресована стороне международного вооруженного конфликта (МВК), оккупировавшей чужую территорию, на что прямо указывает название Части III ГП “Военная власть на территории неприятельского государства”, к которой отнесено это договорное положение. Таким образом, статья 47 ГП, разумеется, неприменима к Ф. Симану, поскольку он завладевал имуществом на территории Украины, на стороне которой и принимал участие в боевых действиях.
Несколько сложнее ситуация со статьей 33(2) ЖК IV. Раздел I Части III этой Конвенции, к которому отнесена данная статья, называется “Положения, общие для территорий сторон конфликта и оккупированных территорий”. Первая часть этого названия (“территория стороны конфликта”) как будто свидетельствует в пользу релевантности статьи 33(2) ЖК IV в деле Ф. Симана. Однако Часть III Конвенции, составной частью которой является упомянутый Раздел I, называется “Статус покровительствуемых лиц и обращение с ними”, а под защитой ЖК IV согласно ее статье 4(1) находятся лица, которые в любой момент и при любых обстоятельствах оказываются, в случае конфликта или оккупации, во власти стороны конфликта или оккупирующей державы, гражданами которых они не являются. Следовательно, именно имущество таких лиц статья 33(2) ЖК IV защищает от ограбления. Соответственно, воюя на стороне Украины, Ф. Симан не мог нарушить это положение международного гуманитарного права (МГП), завладевая имуществом украинских физических и юридических лиц. Что касается завладения имуществом погибшего российского военнослужащего, то на этот эпизод статья 33(2) ЖК IV также не распространяется, поскольку согласно статье 4(4) этой Конвенции лица, находящиеся под защитой Женевской конвенции об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях от 12 августа 1949 года (ЖК I), не относятся к кругу лиц, защищаемых ЖК IV. В современном международном уголовном и гуманитарном праве наметилась тенденция к тому, что граждане стороны МВК, сохраняющие ей лояльность, также могут быть потерпевшими от военных преступлений, однако известные на сегодняшний день проявления этой тенденции касаются исключительно военных преступлений против личности, но не военных преступлений против собственности.
В итоге оказывается, что единственным договорным положением МГП, которое действительно нарушил Ф. Симан, является статья 15(1) ЖК I, запрещающая ограбление мертвых. Как упоминалось выше, подобное поведение признается серьезным нарушением МГП (военным преступлением) на международном уровне. Соответственно, осуждение Ф. Симана за это деяние (завладение очками погибшего российского военнослужащего) как за военное преступление на национальном уровне является обоснованным. Однако, что касается большей части вмененных обвиняемому эпизодов завладения чужим имуществом (завладение имуществом украинских физических и юридических лиц), с точки зрения международного права их следовало бы квалифицировать как “общеуголовные” кражи. И, к слову, именно на этом и настаивала защита Ф. Симана. Однако суд отметил, что положение об “общеуголовной” краже “могло бы быть применено, если бы деяние, описанное в приговоре, было совершено на территории Украины, которая не была непосредственно охвачена войной, однако обвиняемый совершал их в местах, которые в первые дни военного конфликта были прямым синонимом человеческих страданий и негуманных действий Российской Федерации”.
Тем самым суд фактически попал в “ловушку”, созданную несогласованностью терминологии § 414(1) УК Чехии с международным правом. Он подошел к применению этого положения максимально буквально, полагаясь на то, что оно связывает ответственность за завладение имуществом с совершением такого деяния “в местах, пострадавших от военных действий, вооруженного конфликта”, и игнорируя то, что далеко не все подобные случаи действительно характеризуются контекстуальным элементом военных преступлений, поскольку в принципе не находятся в сфере регулирования МГП. Следствием такого подхода Городского суда Праги стало осуждение Ф. Симана на национальном уровне за ряд эпизодов завладения чужим имуществом как за военные преступления против собственности, хотя на международном уровне такие деяния военными преступлениями не признаются. В определенном смысле дело Ф. Симана является юридическим “антиподом” дела MH17, в котором Окружной суд города Гааги всячески пытался избежать квалификации действий И. Гиркина и его сообщников по сбитию рейса MH17 как военного преступления.
