‘Я молила Бога, чтобы мои деревья устояли’

Жительница села Мощун — Людмила Ломейко в первые дни полномасштабной войны передавала координаты врага сыну, который служит в украинской армии. И молилась, чтобы устояли деревья, которые она сажала своими руками.
Алексей Сидоренко25 августа 2023UA DE EN IT RU

Меня зовут Людмила Александровна Ломейко. Родилась в 39-м году, в прошлом веке. Я помню конец Второй мировой войны. Помню, как вошли в наше село немцы, румыны и итальянцы, а потом как они отступали. Это было в Николаевской области, Южный Буг. На берегу Буга село Мигия стоит, там мы пережили войну.

До начала этой войны чем вы занимались?

Мы купили дом в 2006 году. Я пенсионерка, занимаюсь огородом, садом. Когда мы купили этот дом, здесь пустырь был. Все, что вы видите, это я посадила. Сама пилю дрова, сама заготавливаю, сама ношу их в дом для котла.

Вы могли представить, что Россия может напасть на Украину?

Нет, много интервью Зеленского было: мол, не паникуйте, Россия нападать не будет. Все говорили по телевизору, что войны не будет. И я была в этом уверена. Тревожный чемоданчик я начала готовить после того, как россияне напали. Единственное, что я сделала до войны, это нарисовала трех ангелов и повесила двух на этом дереве, а одного — на том. Один ангел был с подбитым крылом, я его таким нарисовала. И думаю, чего же я его нарисовала с подбитым крылом? А снаряд прилетел с этой стороны и повредил мой дом. Пророческий ангел вышел. Вот и все, что я сделала до войны. А так — ничего больше.

Что вы делали в первый день войны?

Сейчас расскажу. Ничего я не делала. (читает записную книжку — ред.) “В пять утра началась война с Россией...” Я встаю очень рано: в четыре, пять. Решила, что буду здесь до конца войны. Мне сосед еду принес, я говорю: “О, это так много — до конца войны мне хватит”. Я была уверена, что война долго не продлится. Все время молилась, все время читала девяностый псалом. Я молила Бога, чтобы мои деревья устояли, потому что я их своими руками сажала. И чтобы дом устоял.

“Двадцать пятого в 6:46 слышны взрывы, в 8:18 утра — сильный взрыв, дыма не увидела нигде. Перед взрывом гудели самолеты. В 8:20 сирена — это уже над Киевом. В Гостомеле бои, в Броварах. Пять выстрелов в Мощуне. Плюс четыре. Пять взрывов, в 20:51 идут бои, слышна стрельба, в 22:10 идут бои за Гостомель. Все горит. Дым застилает небо...” Боже мой! Обстрелы сильные... Они стреляли и рано, и вечером, и ночью.

Помню, как били по Гостомелю, по аэродрому. Прилетели черные вертолеты и начали бомбить. Такие большие облака дыма поднимались!

А я на втором этаже, мне сын позвонил, говорит: “Стой на втором этаже, смотри, откуда будут стрелять, и звони мне”. Он — военный. Я ему звонила и передавала, что видела. Куда те вертолеты полетели. А потом, где-то через пару дней, начали летать самолеты. Летали они очень низко. Бомбили за лесом, Гостомель бомбили.

Из окна дома Людмила видела, как горит ангар с самолетом “Мрия” в аэропорту Гостомель

Да, ангар большой был для самолета. Они над тем ангаром сбрасывали бомбы, все горело, дым страшный и черный был. Мне казалось, горело небо. Только оно горело не так, как северное сияние — вертикально, а горизонтально. Ночью были видны какие-то синие, черные, зеленые, красные огни. Вот так параллельно земле горело. Что это было, я не знаю.

Что вы сказали сыну, когда он предложил забрать вас в безопасное место?

Что я никуда не поеду. Я не хотела. Я думала, что это скоро закончится. Но уже как началось... И трассирующие пули, и осколки. Я в подвале сижу и думаю: “Что если трехэтажный дом на меня рухнет, а никого нет вокруг?” Я ходила по пустырю, искала людей и думала, почему никого нет?

С чашкой кофе пошла к деду Михаилу, чтобы налить горячей воды, потому что у него генератор и горячая вода были. Когда я пришла впервые, у него было семеро солдат наших. Пили кофе и мне приготовили. Один молоденький парень говорит: “Я профессиональный бандурист”. У него такие пальчики тоненькие. И сам такой тоненький и хрупкий. Я не знаю, на вид ему лет восемнадцать было, а уже солдат.

Что случилось с вашим домом?

Снаряд прилетел. Бахнуло хорошо. Я была на кухне в это время и не пошла смотреть, что там. Только утром увидела, что пробито “окно в Европу”. Все окна повылетали, двери выбило, крышу и потолок пробило. Шел дождик, у меня текло везде. Один раз прилетел большой снаряд. Вылетело два окна. Они стреляли чем-то большим сначала, были круглые отверстия. А потом, когда уже все выбило, то и отверстия повыбивало. Я находила в доме железные, заостренные с одной стороны прутики. Сметала их. Я не знала, что это. Беру в руки и верчу: то ли пули, то ли начинка пуль, гайки какие-то. Осколки в оконных рамах застряли. Я смела все в кучу. Выйти нельзя было. Не знаю, как я умудрилась выйти и выключить газ. Через гараж пошла и вылезла там на четвереньках. У меня на той стене газ и счетчик. Обстрелы не умолкали круглые сутки. И ночью, и днем. Все горело, дымило. Я в двух куртках, теплых ботинках, свитерах, двух платках, шапке сидела. О том, чтобы поесть сварить на улице, даже речи не шло. Потому что все время что-то летело. Меня бы сразу убило.

Когда снаряд попал в дом, были мысли уехать?

Нет. Не было.

Почему?

Я не знаю. Я думала, что досижу до конца войны. Снаряды уже били серьезно. Ракеты летали, звук у них был шелестящий. Где-то эти орки были, а там — наши ребята. Мне по телефону говорят: “Все! Украину возьмут. Киев возьмут!” Я говорю: “Ни за что! Даже мое село они взять не могут. Как они дойдут до Киева? Никак!” Такая уверенность была большая! И действительно, их остановили.

Во время оккупации в дом Людмилы пришли российские военные

Ну, я увидела, что они с этого пустыря шли через мои ворота. Пять человек было на улице, пять — во дворе соседей, а еще пятеро шли сюда. Я выглянула в окно: самый мелкий шел первым, он испугался, аж присел. Все засмеялись, и я засмеялась, открыла окно. А они говорят: “Вы здесь живете?” Я говорю: “Живу”. Молодые все, где-то по двадцать лет. Один из них — высокий, говорит: “А мы думали, что это церковь”. Я говорю: “Нет, это мой дом, я здесь живу, если можно назвать это жизнью”. А они спрашивают, есть ли еще кто-то? Я говорю: “Никого нет”. — “А вода у вас есть?” — “Есть”. — “Дайте”.

Я пошла за водой. Выхожу с бутылкой воды, они уже направились к воротам. Я говорю: “Ребята, сдавайтесь! И будете живы”. Один, самый высокий, махнул рукой — и пошли. До вечера они бегали под забором, а наутро пришли ко мне два парня: Владимир и Ярослав. Говорят, их уже нет.

Через несколько дней бойцы ВСУ все же уговорили Людмилу выехать в безопасное место

Да, тринадцатого марта меня солдаты вывезли. Они вывозили погибшего солдата и меня с ним. Специально вернулись за мной сюда, под руки повели, потому что я не хотела ехать.

Изменилось ли ваше отношение к россиянам?

Ну какое мое отношение? Чтобы какая-то была ненависть в душе или сердце, у меня этого нет. Я такого мнения и никому его не навязываю. Это люди с другим интеллектом. Это люди с жаждой чужой крови. Говорят, зомбированные, я говорю — нет! Зомбировать можно тех, у кого мозги работают. А их не зомбировали, у них жажда. Когда еще работал телевизор, показывали, как у них берут интервью на улицах — у старых людей, у таких, как я, женщин. “Мы русские нам все завидуют, у нас особая душа”. Правильно! У вас особая душа. Их не зомбировали, это такие гены. Это мое мнение. Я его никому не навязываю. Я могу сказать все, что хочу, потому, что даже если тюрьма по мне плачет за такие слова, уже недолго мне осталось. Восемьдесят три года мне, этого уже достаточно.

Людмила Ломейко, село Мощун, Киевская область Ljudmyla Lomejko, Dorf Moschun in der Region Kyjiw Liudmyla Lomeiko, village Moshun, Kyiv Region Людмила Ломейко, село Мощун, Киевская область

Людмила Ломейко, село Мощун, Киевская область

Поделиться